Сценарий
Как меняется история, если ее рассказывать в другом жанре и от имени другого героя? Напишите сценарий по небольшим отрывкам из романа "Ноябрь, или Гуменщик", которые не вошли в фильм. Меняем идеи на три ягоды смородины!
Сцена
Герой
Жанр
 
 
 
13 ноября


Утро видело, как две маленькие фигурки бредут по глубокому снегу. Это были Имби и Эрни. Они несли с собой длинные поводья и направлялись прямиком в лес.

Амбарщик возился во дворе по хозяйству и вышел к воротам полюбопытствовать.

***

Они вышли на берег моря.

У берега море замерзло, но в отдалении зловеще чернела открытая вода. Однако в ту сторону амбарщику смотреть было недосуг — его внимание приковали к себе не то семь, не то восемь голубых коров, они стояли на берегу и лизали снег.

— Так это же морские коровы! — прошептал он. — Господи Боже мой! Стадо самого морского короля! Зимой они кормятся снегом, а летом лижут утреннюю росу и дают молока больше любой обыкновенной коровы! И как только эти проклятые Имби с Эрни напали на такое богатство? Чтоб им пусто было!

Он залег у занесенной снегом прибрежной сосенки и стал с любопытством наблюдать, что предпримут старики. Как известно, морскую корову поймать почти невозможно, при малейшей опасности она сломя голову бежит к морю и бросается в воду. Но Имби с Эрни потихоньку подбирались к стаду, напевая что-то высокими голосами и делая руками успокаивающие движения. Животные перестали лизать снег и недоверчиво уставились на приближающихся людей. Имби и Эрни разошлись в стороны, он медленно взял вправо, она — влево, намереваясь зайти коровам в тыл.

— Говорят, если человеку удастся хоть раз обойти вокруг морской коровы, то она не сможет уйти в море, — бормотал амбарщик, не решаясь даже вздохнуть. — Ну и хитрюги, черти полосатые! Но до чего жадные — неужто и впрямь задумали всех разом отловить? Куда они их денут? В какой сундук?

Но коровы не допустили такого. Вдруг одна из них замычала — казалось, это зашумело море — и в тот же миг, задрав хвосты, все бросились в сторону открытого моря, словно голубые бабочки. Имби с Эрни с криком побежали за ними.

— Скорей, скорей! — вопила Имби. — Обойди вокруг хоть одну!

— Живо, старуха! Руки в ноги — и давай! — кричал в ответ Эрни.

В последнюю минуту им все же удалось броситься поперек пути одной голубой корове. Она отпрянула, будто напоролась на невидимую преграду, и принялась носиться по протоптанной Имби и Эрни окружности. Выбраться из этой ловушки она не могла.

Старики, ликуя, обвязали корове вокруг шеи поводья. Амбарщик поднялся и высморкался.

— Ловкачи! — пробормотал он одобрительно. — Теперь мое дело заполучить у них эту корову.



* * *

Имби с Эрни повернули обратно в сторону деревни, ведя за собой на поводу голубую морскую корову. Настроение у них было приподнятое. Имби даже мурлыкала себе что-то под нос, хотя и знала, что в лесу издавать какие бы то ни было звуки опасно: лешие, мерзлюки и волки могут напасть и слопать тебя в два счета, не говоря уж о всяких хворях, которые только того и дожидаются, чтобы человек открыл рот. Тогда ничего не стоит лягушкой скакнуть ему в рот и приняться мучить и терзать его, пока не останутся от него только кожа да кости. Но от радости обладания прекрасной голубой морской коровой, вымя которой набухло от молока, песня так и рвалась наружу. Так что Имби невольно потихоньку мурлыкала себе под нос, как вдруг увидела на протоптанной в снегу дорожке одинокий постол.

— Глянь, старик! Постол валяется! — воскликнула Имби и замерла. — Что за чудеса? И кто это потерял его посреди зимы?

— Жаль, что один, не то бы дармовая обувка была! — сказал Эрни. — Можно, конечно, и этот один забрать, вдруг на что-нибудь да сгодится!

— Да что с одним делать? — решила Имби. — Оставь. Кто его знает, может, это и не постол. Мать мне часто рассказывала, как в былые времена чума в деревню явилась — прикинулась тоже какой-то полезной вещью, а когда кто-то подобрал ее и принес домой, она тут же начала косить всех подряд, одна только моя мать и осталась в живых! Пусть себе валяется, лучше всякую дрянь не трогать.

И старики пошли своей дорогой, из-за елки же показалась широкая, расплывшаяся в довольной улыбке физиономия амбарщика. Он подбежал, нелепо подпрыгивая, к постолу: одна нога у него была не обута. Надев второй постол, он поспешил обратно в заросли и бросился обгонять Имби с Эрни.

Немного погодя старики, которые с коровой на поводу медленно брели к дому, увидели на дороге еще один постол.

— Ну, смотри, старуха! — укоризненно сказал Эрни. — Подобрали бы мы первый постол, была бы у нас пара! Одно слово — курица ты! Только и разговоров у тебя, что про чуму. Этот постол, что ли, тоже чума? По твоему разумению, так в лесу полно чумы, как летом черники?

— Ничего не известно, — отвечала Имби, ее тоже раздосадовало, что они не подняли первый постол. — Чума — зараза хитрая. Но даже если это постол, не станем же мы возвращаться назад. Самое главное — поскорее отвести корову в теплый хлев. Ее уже и доить пора. Пусть себе эти постолы валяются!

— Ладно, так и быть, из-за коровы сейчас возвращаться не стану, — согласился Эрни. — Но потом, к вечеру, вернусь и подберу их.

— Ну, это другое дело!

И старики продолжили свой путь, лицо же амбарщика, которое выглянуло из-за елок на свежий ветер, было совсем нерадостным. Оскар-амбарщик имел весьма угрюмый вид, он-то рассчитывал, что Имби с Эрни при виде второго постола привяжут корову к дереву и побегут за первым. И тогда останется только забрать диковинную голубую корову и отвести ее к себе. Теперь же требовалось придумать новую хитрость.

Немного погодя Имби с Эрни увидели, что на дереве у дороги висит какой-то толстый мужик.

— Глянь, старуха! — сказал Эрни и ткнул Имби в бок. — Глянь, кто-то удавился!

— Ага, я уже заметила! — отозвалась Имби. — Страсть-то какая! Ну что ж, мир его душеньке! Небось, нищета да невзгоды довели его до такого греха!

— Я когда за постолами вернусь, так заодно сниму с него портки, они вроде почти новые, сгодятся мне в церковь ходить, — пообещал Эрни, оценивающим взглядом окидывая удавленника.

Они побрели дальше. Не прошло много времени, как Эрни хихикнул удивленно и произнес:

— Еще один повесился!

И действительно, на елке возле дороги опять болтался какой-то мужик.

— Удивительное дело, сколько их! — покачала головой Имби. — Ну что ж, пусть висит себе, да хранит его Бог!

— Еще одни портки, — пробормотал себе под нос Эрни.

Они продолжили путь. До деревни было уже совсем близко, когда Эрни кашлянул и сказал:

— Смотри, старуха! Уже третий!

— Что ты мелешь! — воскликнула Имби и обогнала Эрни. — Так и есть! Господи, помилуй! Четверо удавленников! Что за чудеса!

Очередное тело висело почти так же, как и прежние: голова свесилась на грудь, лица не видно. Эрни задумался над словами старухи и покачал головой:

— Нет, старуха, не путай! Какой такой четвертый? Это третий! Двух мы видели раньше, а теперь вот третий, совсем как троица в церкви.

— По-моему, так это четвертый! — стояла на своем Имби. — Господи Боже мой! Как же это, что только два? Больше их было! Да, это четвертый, точно!

— Ты на старости лет совсем сдурела, висельников посчитать уже не можешь! — рассердился Эрни. — Третий это! Давеча два было, а это третий! Может статься, нынче мы и четвертого увидим, а сейчас их трое и точка.

— Эх, старик, если еще один висельник попадется, так он будет уже пятый! — сокрушенно усмехнулась Имби. — К четырем прибавить один пять получается!

— Откуда четыре? Трое было!

— Эх, старик, старик! Совсем сдурел! Думаешь, мне удавленников никак не посчитать? Посчитаю, да еще как!

— Ну, раз такое дело, пошли обратно, и я погляжу, как ты их считаешь! — решил Эрни. — Пошли! Привяжи корову к дереву и пошли!

— Давай! — согласилась Имби. — Пошли! И я могу на Библии поклясться и на весь белый свет заявить, что их было четверо!

— И тогда Библия откусит тебе руку, потому что ты сказала неправду. Идем! И запомни — этот удавленник здесь номер первый! Пошли, пересчитаем и остальных!

Привязав свою голубую морскую корову к дереву, Имби и Эрни поспешили обратно, чтобы пересчитать висевших на деревьях удавленников.

Но больше чем этого одного им найти не удалось, да и этот единственный поспешил слезть с дерева, потянулся, отвязал корову и быстро-быстро зашагал в сторону деревни. Этот воскресший удавленник — плотный, с багровым лицом, отвел корову в свой хлев, привязал ее там и, довольный, вошел в избу, где жена его Малл подала ему щей и спросила:

— И где это ты, Оскар, пропадал так долго?

— А ты пойди в хлев и погляди, какое диво дивное я тебе привел! — отвечал амбарщик, расплывшись в улыбке. И не было в тот вечер конца краю радости в доме амбарщика.

В избе же Имби и Эрни стояла тишина, и даже огня в тот вечер они не вздули.


8 ноября

***

Карел Собачник маялся в лапах лихорадки. Изнуренное тело бросало то в жар, то в холод, руки тряслись так, что вода из кружки вся расплескалась.

— И за что мне такие муки? — громким голосом спросил Карел. — Смилостивься, госпожа лихоманка. Окажи милость, отпусти меня!

Вроде кто-то хихикнул — отвратительным мерзким смешком. Карел высморкался и продолжал трястись, и тут дверь отворилась и вошел гуменщик.

— Опять занедужил, а? — спросил он Карела, здороваясь с ним за руку. Рука у больного была горячая и потная.

— Ох, трясет и колотит, прямо душа вон, — отозвался Карел. — Никакого зла не хватает — ну как я в тот раз маху дал? Ты только представь себе: ходит человек по лесу, слышит, кто-то кличет его, он и отзывается: "Да, да! Тут я!". Разве может кто поступить дурнее, чем я в тот раз? Ничего удивительного, что теперь так маюсь!

— Да, это ты порядком сглупил! — согласился гуменщик. — Разве можно отзываться на зов — именно так эти хвори да напасти и залучают человека в свои сети. Бродят повсюду, так и норовят воспользоваться людской беспечностью, аукают да зовут, а как только кто откликнется — тут же клещом в него впиваются и до самой могилы не отпускают. Так что молчание и спокойствие, молчание и спокойствие! Пусть хвори себе вопят, нельзя на них обращать внимание!

— Все так, — вздохнул Карел. — Да только что было, то было. Это ведь непросто пройти мимо, если кто на помощь зовет, бывает, и вправду человек в беду попал.

— Да, — согласился гуменщик. — Мой покойный дядька как-то в лесу услыхал, будто его какая-то женщина кличет, голосом его собственной бабы. Жалобно так на помощь зовет: "Спасите! Спасите!", вроде как тонет. Но дядька и ухом не ведет, шагает себе дальше. А потом оказалось, и вправду жена его тонула, так и утонула бедняга, никто на помощь не пришел. А что делать — нельзя откликаться!

— Ну ладно, а как со мной теперь быть? — спросил Карел. — Есть ли хоть какая надежда поправиться?

— Надежда всегда есть, — отозвался гуменщик. — Ты постарайся хворь с себя сбросить. Она же умается целый день тебя мучить, захочется ей передохнуть, подкрепиться там, по нужде сходить, с силами собраться. Тут-то ты и спрячься где-нибудь, в печке или на дереве затаись. Начнет она тебя искать, будет звать-кликать, а ты уж вдругоряд не попадайся, сиди тишком и жди.

— А сколько ждать-то?

— Покуда она не затихнет.

Они поговорили еще немного в ожидании, когда хворь наконец отступит. Немного погодя Карел почувствовал, что жар спадает, руки-ноги перестали дрожать, и боль слегка отпустила.

— Вроде как передышка, — сказал он недоверчиво.

— Тогда не тяни, прячься, — приказал гуменщик. — Куда ты? В печку?

— Нет, слишком там жарко! — возразил Карел Собачник. — Только что протопили, я там задохнусь. Уж лучше мне на дереве схорониться.

— Лезь, живо!

Карел выбрался из постели и бросился во двор. Чуть в стороне от дома росла одинокая высокая ель, ветви которой начинались почти у самой земли. Взобраться на нее не составляло труда, и Карел залез почти на самую верхушку. Там он затаился, вцепившись в ствол, и перевел дыхание.

Дивный вид открывался с вершины ели! Деревня лежала как на ладони, раскинувшись под серым пологом неба. То тут, то там проносился чей-нибудь домовик, из чужих хлевов выбирались несыти, до отвала насосавшиеся молока, и тяжело плюхали домой, подобные громадным жабам. На отдаленной вырубке можно было разглядеть даже самого Нечистого, который елозил задницей по щепастому пню, оставленному нерадивым дровосеком. На болоте уже зажглись первые огоньки, показывая, где захоронены клады. Найти эти клады не удавалось никому, а если кто и пытался, то эти огоньки заводили в преисподнюю.

"А вдруг каким-нибудь манером можно все-таки разведать клад?" — размышлял Карел, жадно вглядываясь в голубые болотные огоньки. Он размечтался и уже вообразил себе, как выуживает из болотного оконца несметные сокровища и хоронит их в одном ему ведомом месте. Тут ему почудилось, будто кто-то зовет его.

— Карел, ау! — звал бабий голос. — Ау, Карел, где ты?

Карел Собачник напрягся весь и затаился. Наверняка это лихоманка, обнаружив пропажу своей жертвы, теперь ищет ее. Звонкий девичий голос еще долго звал Карела, пока не смолк наконец.

Немного погодя послышался жалобный детский плач.

— Ай, ай, ай, — хныкал ребенок. — Я косой ногу порезал! Кровь идет! Помогите! Помогите! Я кровью истеку, помогите!

Карела в дрожь бросило при мысли, что вдруг кто-то из детей, играя, и впрямь поранился косой, но не издал ни звука.

Ребенок плакал еще долго, всхлипывая и жалобно причитая:

— Мама, мамочка! Почему мне никто не поможет? Я не хочу помереть! Помогите! Помогите!

Карел на дереве обливался слезами, но молчал.

Потом долго было тихо, и Карел уже решил, что хворь оставила его в покое. Наконец гуменщик из-под елки велел ему:

— Ну, вылезай из своего укрытия, хворь, похоже, убралась.

— Слава тебе, Господи! — выдохнул Карел и стал нащупывать ногой опору, чтобы слезть.

И тут его охватил такой приступ лихорадки, что он чуть не кубарем скатился с ели. С большим трудом удалось ему удержаться, чтобы не расшибиться, он спускался вниз, вскрикивая от боли и приступов жара. На последних метрах силы совсем покинули его, он отпустил руки и шлепнулся в жидкую грязь под елью, да так и остался лежать, постанывая и дрожа мелкой дрожью.

Гуменщик бегом примчался из дому и помог несчастному вернуться в избу, в свою постель, напоил горячим молоком, растер руки-ноги болящего. У Карела зуб на зуб не попадал, и он смог только вымолвить:

— Ты почему сказал, что она убралась?

— Я? — удивился гуменщик. — Я ничего не говорил, я сидел возле печки, курил себе трубку, даже вздремнул малость.

— Я точно слыхал, как ты пришел под елку и сказал, что хворь убралась восвояси.

— Наверняка это она сама и была, — рассудил гуменщик. Она ведь каким угодно голосом говорить может. Ты перемоги этот приступ, тогда попробуем другое средство.

— Не верится мне, что я это переживу, — заохал Карел Собачник. — Ну всего насквозь пробирает, до самой последней жилочки! Придется вам ведром меня в гроб засыпать, так она меня измочалила!

— Ты хлебни водочки, подкрепись.

— Да не пью я! — прохрипел Карел Собачник, закатывая глаза. — Никогда не пил. Я человек верующий, а вино пить — грех!

Гуменщик только присвистнул про себя.

— В этом-то и есть твое спасение! — обрадованно сообщил он. — Лихоманка на дух не переносит запаха водки. Потому она так тебя и валтузит, что ты пахнешь, как грудной младенец, лихоманке тебя только на руки взять да замучить. Надо тебе начать пить, каждый день по доброму шкалику, и попомни мое слово — избавишься от хвори!

— Не желаю я пьяницей становиться! — простонал из своей постели Карел.

— Да ты просто должен! — возразил гуменщик. — Сам выбирай — или лихоманка или водка. Третьего не дано!

Страшный приступ лихорадки сотряс Карела, зубы у него во рту застучали.

— Давай бутылку сюда! — прохрипел он, схватил ее, большими глотками выпил половину и зашелся в кашле, скривив лицо и выпучив налитые кровью глаза. Но тут нутро его воспротивилось непривычно крепкому напитку. Карел крякнул и облевал всю постель.

— Это ничего, даже лучше — сильнее перегаром разит! — пояснил гуменщик. — Выпей еще! Давай до дна!

Карел весь перекосился от отвращения, но выпил все до дна. Затем откинулся на подушки и уставился в потолок.

— Все внутрях крутит! — произнес он сонным голосом. — Крутит и крутит и крутит... Словно гнус... вьется.

Он отрыгнул, изо рта шибануло перегаром. И тут тоненький бабий голос едва слышно пискнул с отвращением:

— Фу, гадость какая! Водкой разит! Прямо с души воротит!

Карел лежал в постели на спине и тяжело дышал. Гуменщик стиснул ему руку.

— Ну, как?

— Да ничего! — прошептал Карел. — Отпустила! Представь себе, отпустила!

— От тебя водкой несет — оттого! — объяснил гуменщик. — Хвори — они штучки тонкие, не всякий запах переносят. Вот свинья — она ведь никогда лихорадкой не мается! Вонь — она все отпугивает!

— Слава Тебе, Господи! — вздохнул Карел. — Умный ты мужик, Сандер.


10 ноября

Мартов день

Под утро снег повалил так густо, будто весь мир сунули в мешок с мукой, — вокруг не было ничего, одна сплошная белая круговерть. Имби с Эрни, ряженые, колобродили всю ночь и теперь, усталые, плелись домой. Дорога шла мимо гуменщикова жилья, и тут Эрни осенила замечательная мысль:

— Послушай, старуха, а не разжиться ли нам у гуменщика дровишками?

— Ага, и впрямь неплохая мысль! Навалим на санки сколько влезет и отвезем домой. Ай да Эрни, умница!

— Просто надо смотреть по сторонам, — скромно заметил Эрни. — Бедняку иначе не прожить, враз нужда одолеет.

Они прокрались во двор гуменщика и стали дрова из поленницы складывать на санки, споро и ловко, как истинные мастера своего дела. Тем временем домовик езеп потянул носом воздух и сообщил:

— Хозяин! Кто-то у тебя сейчас дрова ворует!

— И что это за сволочь такая? — удивился Сандер. — Слетай-ка, узнай!

Домовик вылетел в трубу, сорокой уселся на крыше и уставился на Эрни с Имби, которые старались навалить на свои санки как можно больше поленьев. Затем езеп влетел обратно в избу и доложил:

— Это Имби с Эрни. Тулупы шиворот-навыворот надеты, наверняка ряжеными бегали, а теперь вот обнаружили у тебя дровишки. Что мне с ними сделать, придушить, что ли?

— Да ты с ума сошел, кто ж это односельчан душит? — пожурил гуменщик домовика. — Два недоумка, да у них в голове ничего другого нет, кроме как стибрить что-нибудь, что с них возьмешь. Нет, пусть они нагрузят санки и пойдут своим путем, а ты следуй за ними и сделай так, чтоб они не домой к себе пришли, а обратно ко мне. Это тебе не составит труда, погода такая скверная, что и без твоей помощи запросто можно с дороги сбиться.

— Будет сделано! — воскликнул домовик и, разбрасывая искры, снова вылетел на крышу. Старикашки загрузили добычу и теперь потихоньку двинулись к воротам — Эрни тянул санки, Имби подталкивала их сзади.

Домовик дал им спокойно выйти за ворота и приступил к делу. Для начала он решил как следует вымотать Имби и Эрни, пусть дадут хорошего кругаля со своими санками. Он невидимкой полетел в нескольких метрах впереди пожилой четы, швырял им снег в глаза и время от времени, незаметно дергая Эрни за рукав, направлял санки к лесу.

— А мы правильно идем? — немного погодя устало спросила Имби.

— И когда такое бывало, чтоб я сбился с дороги домой? — огрызнулся Эрни, утопая в снегу по самый пах. Санки становились все тяжелее, потому что снег был глубок, а на санках, помимо дров и собранных гостинцев, теперь устроился еще и домовик езеп. Временами он дергал за тесемки ушанки Эрни, как за поводья, и направлял бедного старикашку все глубже в заросли.

— Господи, господи, да я сейчас вот упаду тут и помру, — ныла Имби. Эрни чертыхался. Домовик потешался.

Дав несчастным воришкам порядком поплутать и до смерти умориться, домовик принялся потихоньку направлять их к жилью гуменщика, и старики, как бараны, подчинялись ему. Они жадно хватали ртом воздух, но снег залеплял им горла. Имби больше цеплялась за санки, чем подталкивала их, и Эрни волок их, передвигаясь мышиными шажками. Домовику прискучило возиться со стариками, хотелось, чтобы они уж поскорее добрались до гуменщика, так что он спрыгнул с санок и взялся помогать старикам. Теперь дело пошло куда быстрее. У Имби и Эрни вновь появилась надежда добраться до дому, и когда они наконец увидели перед собой избу, радость охватила их.

— Ну, старуха! Вот мы и дома, — воскликнул Эрни. — Я ж говорил: такого еще не бывало, чтоб я сбился с дороги! У меня нюх, как у собаки!

Но каково же было его изумление, когда, подойдя поближе, он увидел, что это гуменщиковы ворота и сам хозяин стоит в них, довольно ухмыляясь и радушно приветствуя идущих.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие Имби и Эрни! — сказал он. — И чем же это вы в такую непогоду занимаетесь? Никак дров мне привезли? По какому такому случаю? Неужто по случаю Мартова дня? Ну, благодарствуйте, люди добрые! А еще говорят, будто по нынешним временам любовь к ближнему напрочь исчезла с лица земли. Враки все это! Добрых сердец еще полным-полно! Езеп, сделай одолжение, отвези-ка эти дровишки в сарай!

Имби и Эрни стояли как два снеговика и только сопели тихонько. Гуменщик снял с наваленных на санки дров мешки с собранными гостинцами и заглянул в них.

— А это еще что такое? — удивился он. — Яблоки да булки, да конфекты да сорочки новехонькие, ох, да всего не перечесть, чего тут в торбы поналожено! И все это мне? Ну, зачем же вы в такие траты вошли? Но спасибо вам большое! Что от чистого сердца подарено, то следует принимать с благодарностью. езеп, отнеси торбы в дом, нынче вечером полакомимся и с каждым кусочком будем восхвалять щедрость Имби и Эрни!

И, крепко пожав старикам руки, он ушел в дом.

Имби и Эрни остались стоять совершенно убитые. Долго еще стояли они недвижно у ворот гуменщика, не в силах поверить в ужасное невезение и постыдную потерю. Только спустя время они стронулись с места и медленно, не обмолвясь ни словом, пошли домой.


Made on
Tilda